Жалость

Вчера состоялась любопытная беседа с моей клиенткой (назовем ее Ларисой), побудившая меня к написанию этой статьи. Одной из ее проблем является ощущение малоценности собственного Я, что выражается в самообвинениях, пренебрежительном отношении к собственным достижениям, а также в постановке заведомо недосягаемых целей, которых она «должна была уже достичь, но никогда не достигнет, потому что неудачница». В какой-то момент я спросила ее, приходилось ли ей когда-нибудь пожалеть себя в тяжелые моменты? Реакция была потрясающая — протест, возмущение и даже — отвращение! «Я никогда не допускаю жалости к себе ни от кого, а уж, тем более, от себя! Сочувствие я еще могу принять, но жалость унижает!» Ну, прям, Максим Горький в юбке!
Действительно, слово «жалость», в отличие от «сочувствия» имеет неоднозначное определение. Сочувствие трактуется как формализованная форма выражения своего состояния по поводу переживаний другого человека. То есть, сочувствуя страданиям другого человека, мы ни на мгновение не забываем, что это его боль, не наша. Мы не стоим в эпицентре этой боли, мы на границе, мы оказываем социальную поддержку страдающему. А когда же мы принимаем чужую боль как свою? Когда мы с человеком очень близки. Вспомните ту острую жалость, когда ваш ребенок поранился и плакал от боли и испуга. У каждого родителя в такой момент проносится мысль «лучше бы это был/была я!» Негатив слову «жалость» придает другая часть его определения. Она связана с чувством превосходства над «жалким» человеком, с некоторым даже презрением к его ущербности. Принято считать, что жалость к себе тормозит развитие. Согласна, но только если это перманентное состояние. Но разве ненормально принять свою боль как свою, если мы способны принять чужую боль как свою? Когда это начинается? Когда человек может разотождествиться со своими переживаниями? Конечно же, в раннем детстве. В условиях, когда родители игнорируют его чувства или даже наказывают за их проявления. «Прекрати реветь!» «Тебе не больно!» «Будешь орать, я еще добавлю!» Ребенок быстро учится, что его никто не пожалеет, он может рассчитывать только на себя.
Чувства Ларисы игнорировали. Она росла болезненным ребенком. С самого рождения она «не вылазила из больниц», где ей делали очень нужные для ее здоровья, но очень болезненные процедуры. Никто — ни мама, ни медперсонал не в силах объяснить маленькому ребенку, что эти процедуры ему жизненно необходимы, он просто еще не в состоянии это понять. А лечить надо. Поэтому ее просто скручивали и делали процедуру. А главное, в этом принимала участие ее мама — самый близкий человек! Она то силой, то обманом везла Ларису в ненавистную больницу, держала ей руки, чтобы она не вырвалась. Как ребенок может это воспринять? Правильно, как предательство.

Я попросила Ларису вспомнить моменты, когда мама ее жалела, то есть — брала на руки, гладила, утешала. Лариса после долгих раздумий сказала, что наверняка такое было, но вспомнить она не может. Человек не может вспомнить что-то эмоционально значимое из детства в двух случаях: либо это травматические события, и он их вытеснил, либо если этого не было. Жалость матери не может быть травматическим событием. Почему мама Ларисы не проявляла к дочери жалости? Не берусь утверждать на сто процентов, я с ней не знакома, но с большой долей вероятности могу предположить, что у нее активировался некий механизм психологической защиты под названием диссоциация. Представьте себе мать, которая стоит перед выбором — либо дать своему ребенку умереть, либо позволить причинять ей боль и наблюдать за ее мучениями день за днем, год за годом. Боль ребенка — это боль матери. Эти чувства настолько непереносимы, что в какой-то момент выключаются все эмоции, и человек начинает воспринимать происходящее, как будто это происходит не с ним и, в данном случае — не с ее ребенком. Возможно, именно это и произошло с мамой Ларисы.

А вот яркий пример того, что происходит с человеком, когда его за проявление чувств наказывают
В одной из моих психодраматических групп была девушка Алла. Если у вышеупомянутой Ларисы при ее тревожности и депрессивности присутствует гибкость мышления и критика к своим состояниям и проявлениям, то Алла обладала абсолютной ригидностью установок и полным отсутствием их критики. Однажды она сформулировала тему, с которой она хотела поработать — «Хочу понять, почему я не защищаю себя, когда на меня нападают?» Я попросила ее показать, как это происходит. Алла выстроила сцену, где ее начальница-самодур несправедливо накинулась на нее за несуществующие прегрешения. В этой сцене Алла молча выслушивает крики начальницы и даже не пытается протестовать. Спрашиваю, что она чувствует. Отвечает — пустоту. Прошу ее вспомнить, когда она впервые ощутила пустоту. Она вспоминает, что, когда ей было лет шесть, она была дома с родителями, мама ее за что-то ругала. Внезапно Алле стала плохо, и ее стошнило на себя и на свежевымытый пол. От страха девочка расплакалась. Вместо того, чтобы обеспокоиться здоровьем ребенка, мама стала кричать: «Смотри, что ты натворила, свинья! Мать старается, убирает, а ей плевать! Никакой одежды на тебя не напасешься! Рыдает она! Иди платье снимай в стирку! Провоняла все вокруг!» Мы разыгрываем эту сцену, и Алла в роли себя маленькой говорит, как ей страшно и обидно это слышать, она же не виновата, что такое случилось. Тогда я применяю психодраматическую технику «зеркало», то есть вывожу ее из роли «маленькой Аллы», а на ее место ставлю другую участницу группы. Они (то есть «родители» и «маленькая Алла») снова разыгрывают эту сцену, а мы с ней смотрим со стороны. Спрашиваю, что она чувствует. Отвечает — отвращение. Эта девочка такая уродливая, грязная и жалкая! Погоди, говорю, но это же ты! Ты можешь сейчас, будучи взрослой подойти к себе маленькой, испуганной девочке, пожалеть ее, сказать, что все пройдет, что ты ее любишь, что она не виновата! Но Алла наотрез отказалась прикасаться к этой «грязнуле». После игры Алла сказала, что это было типичное отношение родителей к ней, таких сцен она может вспомнить сотни. Вот ответ на вопрос, почему Алла себя не защищает. Чтобы защитить себя, нужно пожалеть себя, а пожалеть себя для нее — это вернуться в состояние маленькой беспомощной девочки, то есть — оказаться открытой для удара. Ей легче отождествить себя с агрессором, так она как будто занимает более «сильную» позицию.
Итак, непринятие жалости к себе формируется в ситуации выживания. Лариса с рождения боролась за жизнь, причем в двух смыслах — первый реальный, когда ее организм боролся против болезни, второй, созданный ее детским воображением, где нужно было выжить среди «злых» дядек и теток, которые «нападали» на нее. Поэтому она не представляет себе, что можно жить легко. Для нее жизнь — боль, жизнь — борьба. Она должна все контролировать, все планировать. «Злые» дядьки и тетки со временем переселились к ней в голову, превратившись во внутренний голос, который «грызет» ее и «шпыняет», не дает расслабиться и получить неожиданный удар.

Алла выживала среди своих родителей. Если в отношении Ларисы мы можем хотя бы предположить, что родители ее любили, но не показывали любовь, то Аллу явно ненавидели, наказывали за любые проявления чувств и даже за неконтролируемые физиологические процессы. Поэтому ее тактика выживания — замирание, диссоциация, окружение себя шаром пустоты.

Безжалостность к себе как Ларисы, так и Аллы несет защитную функцию. Но есть различия. Безжалостность Ларисы вооружает ее внутреннего ребенка, заставляет тратить колоссальные усилия на самооборону даже там, где опасности нет. На войне, как на войне. Солдатам не до жалости. Алле же, чтобы защитить себя пришлось внутреннего ребенка убить. Как говорили представители дома Грейджоев в «Игре престолов» — «То, что мертво, умереть не может». С Ларисой предстоит еще долгий путь, но есть надежда. Надежда на то, что с ее внутренним ребенком можно договориться, убедить его, что мир не настолько уж опасное место, и не нужно носить броню 24 часа в сутки, ее можно иногда снимать, что можно стать своим собственным другом, родителем самому себе. В случае с Аллой договариваться не с кем…
Безусловно, жалость — понятие сложное и неоднозначное. Если мы сталкиваемся с жалостью к себе в ее негативном смысле, это уязвляет наше самолюбие, заставляет нас поклясться никогда больше не давать повода для жалости. Но это никогда не станет для нас серьезной травмой, если когда-либо нас искренне жалели близкие люди. Получая от родителей жалость как акт любви, мы получаем опору в трудные моменты. Мы получаем опыт принятия собственной уязвимости, опыт обращения за помощью, когда иссяк собственный ресурс, и мы учимся отдавать, когда другой нуждается в поддержке. А еще мы учимся быть гибкими, то есть — отличать «жалость» от жалости, отличать людей искренних от тех, кто стремится самоутвердиться на фоне наших временных трудностей. Сложность взаимодействия с жалостью как со стороны донора, так и со стороны реципиента еще состоит и в том, чтобы не переборщить с дозировкой, иначе мы рискуем взрастить паразита, или самому стать таковым. Но это так, к слову. А вот, не получив в свое время искренний отклик на свои страдания, или получив в ответ на них удар, человек закрывается внутри себя, задраивает все люки, отгораживается от других людей и от собственных чувств. Более того, интернализовав нелюбовь к себе из внешнего мира, он становится сам себе самым безжалостным врагом.
Автор статьи: Сосис Лилия
Читай еще
Статьи на тему психологии, отношений и жизни
Показать еще
Регистрация
Оставьте Ваши контактные данные
* Ваши данные никогда не будут переданы 3-м лицам
Made on
Tilda